Макрин уладил беспорядки в Армении теми же методами, что и в случае с парфянами. Он передал корону Тиридату, по-видимому, сыну последнего царя; вернул ему мать, которая одиннадцать месяцев содержалась под стражей Каракаллой; возместил ущерб, нанесенный римскими войсками в Армении; восстановил Тиридата во владении всеми крепостями, которые его отец удерживал в Каппадокии. И если он не выплатил ему пенсию, которую армянские цари ежегодно получали от его предшественника, то лишь потому, что угроза войны с даками вынуждала его беречь казну. Он сам спровоцировал волнения среди этих народов, проявив излишнюю уступчивость и вернув заложников, которых Каракалла взял для их усмирения.

Как видно, он жертвовал всем ради спокойствия. Установив мир с парфянами и армянами, он вернулся в Антиохию и вел себя так, будто ему оставалось лишь наслаждаться своим положением. Он объявил себя подражателем Марка Аврелия, но лишь во внешних и легко копируемых вещах: важная походка, медлительность в ответах, настолько тихий голос, что его едва можно было расслышать. Ему было далеко до великих качеств этого мудрого императора – его трудолюбия и упорства, рвения к общественному благу, благородной простоты и строгой умеренности. Напротив, Макрин пренебрегал делами, предавался удовольствиям, зрелищам и музыке, впал в роскошь и появлялся в великолепных одеждах, с золотым, украшенным драгоценностями головным обручем. Эта любовь к пышности, более свойственная азиатским нравам, чем римской строгости, особенно бросалась в глаза, поскольку Макрин наследовал императору, который старался жить не как государь, а как солдат.

Если бы он осознал свое положение, у него были бы куда более важные заботы. Недовольная неудачами в войне, к тому же недисциплинированная и непокорная армия, отвыкшая от военных упражнений и тягот, развращенная изнеженностью, требовавшая огромных вознаграждений и подачек, но не желавшая ничего делать для их заслужения, – все это должно было внушать Макрину серьезные опасения. Даже энергичный и смелый император с трудом удержал бы таких солдат в повиновении, а как мог добиться этого Макрин, которого они презирали?

Тем не менее, он попытался провести среди них реформу, и надо признать, что в этом отношении проявил достаточную мудрость. Он подтвердил права и привилегии, дарованные Каракаллой воинам, находившимся на службе, но объявил, что для будущих новобранцев вернет порядки, установленные Севером. Если бы к этим мерам он добавил роспуск армии, отправив легионы по своим гарнизонам, и сам поспешил в Рим, куда его страстно призывал народ, возможно, он избежал бы роковой катастрофы. Но он без всякой необходимости (ведь войны уже не было) оставил войска собранными в Сирии и ее окрестностях, дав им возможность стать еще более дерзкими, видя свою объединенную силу. К этому добавился страх. Старые солдаты, убежденные, что подтверждение их привилегий было вырвано хитростью, не сомневались, что, как только их ослабят рассредоточением, их приравняют к новобранцам. Наконец, казни, которые Макрин учинил над некоторыми из них за насилия и бесчинства в Месопотамии или за мятежи, окончательно взволновали и ожесточили умы. Капитолин обвиняет его в чрезмерной, даже жестокой строгости в таких случаях, но этот писатель настолько предвзят к Макрину, что его хула мало заслуживает доверия. Видно, он основывался на клеветнических слухах, распространяемых Гелиогабалом, чтобы очернить память своего предшественника.

Армия, настроенная таким образом, не могла не ухватиться за первую же возможность мятежа. Так и случилось: чтобы избавиться от Макрина, в чьем характере смешивались добро и зло, она возвела на трон самого позорного и недостойного человека, когда-либо осквернявшего пурпур и имя Цезарей. Здесь необходимо его представить.

У императрицы Юлии была сестра, Юлия Меза, не уступавшая ей в честолюбии и интригах. Меза жила с сестрой в императорском дворце во время правления Севера и Каракаллы. После смерти последнего и вскоре последовавшей кончины Юлии, Макрин вынудил Мезу удалиться в Эмесу в Финикии, ее родной город, где ее отец Бассиан был жрецом храма Солнца.

Она была замужем за Юлием Авитом, лицом консульского звания, и от этого брака имела двух дочерей – Юлию Соэмис и Юлию Мамею. Мамея хорошо известна как мать того достойного императора, который получил имя Александр Север. Соэмис была замужем за Варием Марцеллом, чья преждевременная смерть не позволила ему достичь консульства, и от этого мужа (или от связи с Каракаллой) она родила сына, носившего множество имен. Его звали Бассиан – в честь прадеда; Авит – по деду; Варий – по отцу. Став императором, он принял имена Марк Аврелий Антонин. Наконец, сан жреца Солнца, почитаемого в Эмесе под именем Гелиогабала [3], и безумное рвение, с которым он служил этому культу, закрепили за ним имя Гелиогабал, под которым он преимущественно известен в истории.

Меза, удаляясь в Эмесу, взяла с собой обеих дочерей, овдовевших, и двух внуков, из которых старшему, Гелиогабалу, было тринадцать лет, а младшему – девять. Сначала она утешалась в перемене своей судьбы тем, что добилась для старшего внука жреческого сана в храме Эмесы, который некогда занимал их прадед. Это была важная и почетная должность в тех краях: она давала управление великолепным храмом, сверкавшим золотом и драгоценными камнями, куда стекались дары от всех восточных князей и народов. Изображение бога, как и у Венеры в Пафосе, представляло собой черный конический камень, якобы упавший с неба, который суеверие почитало как нерукотворный образ Солнца. Религиозные церемонии совершались с большой пышностью; жреческие одеяния были великолепны, и когда юный жрец, соединявший детскую серьезность с ослепительной красотой, появлялся в этих облачениях, он привлекал все взгляды. Его можно было сравнить, как говорит Геродиан, с прекраснейшими изображениями Вакха. Со всех сторон стекались люди, чтобы увидеть, как он совершает жертвоприношения и празднества, танцует в хоре под звуки флейт и других инструментов, и нельзя было наглядеться на этого прекрасного ребенка.

Но ни одни зрители не рассматривали его с большим любопытством, чем солдаты. Возле Эмесы стоял лагерем целый легион: воины толпами приходили оттуда в храм; они видели Гелиогабала, привязывались к нему; а любовь, которую они сохраняли к Каракалле, и ненависть к Макрину заставляли их живо интересоваться юным принцем, родственником одного и естественным врагом другого.

Меза, женщина чрезвычайно честолюбивая и готовая на любой риск, лишь бы не оставаться в безвестности частной жизни, как только узнала об этих благоприятных настроениях, немедленно решила ими воспользоваться. Она начала распускать слухи, что юный Гелиогабал – не просто родственник, но сын Каракаллы; и, не боясь опозорить своих дочерей, утверждала, что император любил их, и они отвечали ему полной взаимностью. К этому доводу, сильно действовавшему на войска, она добавила еще более мощный стимул. Собрав за время своего влияния огромные богатства, она щедро раздавала деньги солдатам и обещала им еще более щедрые дары в будущем: она готова была истощить свои сокровища, лишь бы возвести внука на трон.

В осуществлении своих замыслов она нашла верных помощников в лице Евтихиана и Ганниса – первый был вольноотпущенником цезарей, второй – воспитателем и наставником Гелиогабала в детстве. Хотя характеры этих двух людей сильно различались, оба были искусны в интригах. Они разожгли души солдат легиона, стоявшего под Эмесой, и действовали так успешно, что убедили их ночью принять юного принца в лагерь и провозгласить императором. В назначенный час они облачили его в одежду, подобную той, что носил в детстве Каракалла, чтобы усилить сходство, которое они ему приписывали с тем, кого называли его отцом. И когда Гелиогабал в сопровождении бабки и всей семьи предстал у ворот лагеря, его встретили тысячами радостных возгласов, нарекли именем Антонина и приветствовали как императора. Дион датирует это событие ночью с 15 на 16 мая. Солдаты, совершив такой шаг, ожидали нападения Макрина и потому укрепили лагерь всеми возможными припасами, готовясь в случае необходимости выдержать осаду.

Сначала Макрин счел это выступление незначительным и, пренебрегая лично выступить против ребенка, ограничился отправкой Ульпия Юлиана, одного из своих префектов претория, с небольшим отрядом